Крещение кровью или приход Гитлера к власти: drei — Спутник и Погром

Вся серия

Как мы знаем, есть у революции начало — нет у революции конца. Происходила в Германии именно революция. Причем началась она задолго до 1933 года. Проведем параллель с событиями в России. Экономическое и социально-политическое положение Германской и Российской империй в начале XX века схоже в ряде ключевых аспектов. Обе находились в процессе глубокой, разносторонней и стремительной по историческим меркам социальной модернизации, оставаясь консервативными по внешним формам. По сути, обе страны стояли одной ногой в будущем, а другой — в прошлом. Быстро растущая капиталистическая экономика рвала в клочья традиционный уклад жизни, коренящейся в аграрной эпохе, и непросто уживалась с феодальными пережитками вроде остатков старой сословной системы. Общество всегда боится быстрой модернизации. В политике этот страх выражается через появление влиятельных консервативных, традиционалистских и фундаменталистских течений разной степени радикальности. В мягком варианте эти течения призывают к разумному консерватизму, к сохранению наследия. В жестком — к возращению к идеализированной модели прошлого. Причем модель может и не позиционироваться как образ прошлого. Но по сути своей все равно будет глубоко архаическая.

Глубокие противоречия не означали неизбежность катастрофы — но для их благополучного преодоления за счет внутренних ресурсов обществу требовались десятилетия эволюционного развития в относительной изоляции и безопасности. Этим бесценным ресурсом обладала в свое время островная Великобритания (которая первая в мире прошла по подобному пути), но его были категорически лишены страны континентальной Европы. Первая мировая многократно обострила ситуацию для «переходных» империй, которые при спокойном и мирном развитии имели все шансы стать следующим поколением капиталистических тигров — Германии, Австро-Венгрии, России. Во всех трех случаях результатом стал жестокий внутренний кризис и коллапс старой полуфеодальной государственности (в случае с Австро-Венгрией осложненный еще и бесповоротным распадом единого государства как такового). Везде к власти в первый момент пришли силы, которые считали себя либералами-модернизаторами и видели задачу в скорейшем избавлении страны от пережитков прошлого. При этом сам кризис отнюдь не преодолели. Он просто вступил в следующую фазу: социальные противоречия и страх, порожденный модернизацией, никуда не делись — наоборот, поднялись на поверхность.

А вот дальше развитие России и Германии пошло по разным сценариям. В России буржуазные либералы из Временного правительства удержали власть считаные месяцы. Власть захвалили большевики, представлявшие, несмотря на радикально-модернизаторский фасад, силу махрово-контрреволюционную и ультраконсервативную. Они быстро реконструировали в стране сословное общество, причем в куда более архаичной форме, чем та, в которой оно существовало до февраля 1917-го, а под флагом социализма выстроили экономику даже не феодальную, а близкую к государственно-рабовладельческой, иными словами — сделали даже не шаг, а подлинный скачок назад. Большевизм стал наиболее радикальным выражением страха разлагающегося традиционного общества перед неизбежной модернизацией.

В Германии сложилось иначе. Германский аналог Временного правительства оказался умнее и дальновиднее (возможно, еще и смог вовремя проанализировать печальный опыт своих русских коллег), и сумел удержать власть на полтора десятилетия — этот режим мы и называем Веймарской республикой. Антидемократические, ультрареакционные силы в германском обществе никуда не делись — никуда не делся кризис и порожденный им страх модернизации. Но в силу специфики немецкого общества того времени эти силы нашли себе иное идеологическое воплощение — не через большевизм (который на германской почве, несмотря на ранние успехи, в итоге так и не прижился, оставшись чужеродным, привнесенным извне элементом), а через другую форму социального утопизма — национал-социализм. Подъем нацистского и родственных ему движений в Германии начался вскоре после демократического переворота ноября 1918-го — примерно в тех же хронологических рамках, когда в России случилась большевистская революция. Таким образом, в России и в Германии после падения старого режима имели место фундаментально одни и те же процессы, просто с разной скоростью. В России процесс занял полгода с небольшим. В Германии — пятнадцать лет. Германия в 1933 году, таким образом, переживала свой октябрь 17-го.

Гитлер был совершенно прав, говоря о происходящем, как о революции. И прав, когда говорил в июне 33-го, что революция пока еще не завершена. Ключевой вопрос переворота (если вспомнить ленинскую формулировку) — власть. Добавим — абсолютная власть. То есть полная концентрация власти в одних руках (это не обязательно один человек). До тех пор, пока у власти находится коалиция, у разных членов которой различные представления о будущем страны, революция не завершена и обречена продолжаться в форме борьбы уже между революционерами. С этой точки зрения, о настоящем захвате власти большевиками в России — о том, что большевистская революция состоялась — можно говорить только после того, как большевики сумели нейтрализовать меньшевиков и эсеров.

Но ведь к июлю 1933 года Гитлер благополучно отделался от коалиции, убрав из политики как консервативных националистов Гугенберга, так и ситуативных попутчиков вроде тех же центристов? Это так. Но сама НСДАП вовсе не была такой монолитной и идеологически однородной силой, как нам кажется задним числом. Да, времена, когда Геббельс требовал исключить из партии мелкого буржуа Адольфа Гитлера, а Штрассер угрожал отколом всех северных отделений, прошли. Но так ли безвозвратно? Среди национал-социалистов по-прежнему существовало мощное левое крыло — сама природа партии оставалась двойственной, «лево-правой», одновременно и национальной, и социальной. В этом, конечно, заключалась и сильная сторона нацистов — источник гибкости, позволявшей с легкостью маневрировать между различными группами избирателей, в зависимости от обстоятельств апеллируя то к одним, то к другим. Но это было важно, пока борьба велась преимущественно демократическими методами. Ради успеха на выборах имело смысл закрыть глаза на некоторые идеологические вольности отдельных соратников. Гитлер отлично умел поддерживать неопределенность, позволяя различным людям интерпретировать свои слова и действия по-разному.

Также читайте: Фрайкоры — наш новый исторический цикл

Именно в таком подвешенном состоянии еще со второй половины 1920-х пребывал вопрос об объединении после прихода нацистов к власти отрядов СА и регулярной германской армии. Для руководства СА — Эрнста Рёма и его ближайшего окружения — это был вопрос абсолютно краеугольный. Ядро организации составляли люди из старой кайзеровской армии и фрайкоров. Вокруг ядра группировались многочисленные оппортунисты более молодого возраста, которые сами ни в Великой войне 1914-1918 годов, ни в гражданской 1919-1920-го поучаствовать не успели, но были захвачены тем же самым пьянящим эпосом боевого братства. Нередко ветеранов выбрасывали из армии за ненадобностью, несмотря на реальные заслуги, награды и вроде бы неплохие карьерные перспективы, просто в связи с резким сокращением численности вооруженных сил. А молодые люди, которые хотели бы сделать карьеру в армии, не могли — путь к мечте закрывала Версальская система, ограничивавшей численность германского рейхсвера смешными 100 тысячами человек. На протяжении 1920-х и начала 1930-х годов военизированные организации, существовавшие в Германии под эгидой различных политических движений (или в ассоциации с ними) стали этакой суррогатной альтернативой военной карьере. В некотором роде, это был стихийный ответ традиционно сильно милитаризованного германского общества, поставленного в неестественные условия. Свои отряды имелись почти у каждой значительной политической партии. СА, конечно, самые успешные — и потому самые многочисленные из всех. Их успех шел рука об руку с НСДАП, и трудно даже сказать, кто кому больше помог. Строго говоря, СА с самого начала имели высокую степень организационной независимости от партии — и сохранение этой автономии было, по всей видимости, ключевым условием, на котором Рём согласился в 1930 году снова возглавить организацию. Гитлер в тот момент только что добился своего первого крупного успеха на парламентских выборах. Он понимал, что вступает в принципиально новый этап борьбы за власть — и здесь СА должны сыграть важнейшую роль. Проверенный, надежный — и что самое главное, известный и популярный среди штурмовиков — человек вроде Рёма был ему жизненно необходим, и обещать такому человеку Гитлер мог хоть золотые горы. Нюанс заключался в том, что (даже в большей степени, чем тот же Грегор Штрассер) Эрнст Рём не был креатурой Гитлера — более того, имел все основания считать себя как минимум равным.

Мало того что в будущую НСДАП Рём пришел раньше Гитлера (и внес, кстати сказать, немалый, некоторые историки даже говорят — ключевой вклад в развитие партии на первых порах), одновременно с этим он еще и в какой-то момент стал начальником специального отдела военной разведки, агентом-информатором которого служил Гитлер. То есть в каком-то смысле Рём до своего увольнения из рейхсвера осенью 23 года мог даже ощущать себя прямым начальником Гитлера (что подкреплялось их воинскими званиями — Рём все-таки закончил войну капитаном). То, что этот факт не вызвал заметных конфликтов и публичных скандалов, и, напротив, Гитлер и Рём в период до пивного путча вполне продуктивно и слаженно работали вместе, свидетельствует — как Гитлер, так и Рем были способны на компромисс. Роли в тандеме распределились гармонично — Гитлер взял на себя собственно политическую и идеологическую сторону руководства, а также, разумеется, функции главного оратора; Рём, с самого детства мечтавший исключительно о военной карьере, взвалил на себя всю силовую составляющую деятельности нацистов. Нетрудно понять, что для него СА стали чем-то гораздо большим, чем работа для уволившегося ветерана — столкнувшись с тем, что в пост-версальской Германии его военная карьера зашла в тупик, Рем нашел, по сути, альтернативный способ ее продолжить. На том этапе партия недвусмысленно делала ставку на силовой захват власти — у Гитлера перед глазами сиял наглядный пример Муссолини с маршем на Рим. В любом подобном мероприятии именно СА предстояло сыграть ключевую и решающую роль. Эрнст Рём мог рассчитывать на самые радужные перспективы при новом режиме и в обновленной германской армии.

Вполне логично поэтому, что резкое изменение концепции движения в 1925 году — когда Гитлер решил сделать ставку не на скорый переворот, а на легальное партийное строительство — вызвало первый серьезный конфликт между фюрером НСДАП и командующим СА. Рём ушел и три года тяжело и неуклюже пытался как-то выжить на гражданке, меняя профессии и перебиваясь случайными заработками. В 1928 году он уехал в Южную Америку. Там как раз начиналась война Чако между Боливией и Парагваем, в которой обе стороны активно использовали иностранных военных советников. Парагвайцы — русских белоэмигрантов, боливийцы — немцев. Рём увидел в этом спасительную соломинку. Идея оказалась не слишком удачной — войну-то себе Рём нашел, но вот культурная среда Боливии оказалась ему совершенно чуждой и неприятной. Рём вдобавок ко всему был гомосексуалистом (еще в 1924 году он попал на полицейский учет в связи с кражей его чемодана при весьма компрометирующих обстоятельствах). И если в Веймарской Германии, известной свободными нравами, чувствовал себя вполне свободно и комфортно при условии соблюдения простых мер предосторожности, то Южная Америка к людям его ориентации была весьма недружелюбна. Да и вообще — чужая и непонятная война не оправдывала ожиданий. Совершенно неудивительно, что когда Рём осенью 1930-го получил телеграмму от Гитлера с предложением вернуться и снова возглавить СА с фактическим карт-бланш на развитие организации, он схватился за это предложение с готовностью и энтузиазмом.

Когда Гитлер получил пост канцлера, численность СА составляла уже 400 тысяч человек. Это, напомним, в четыре раза превышало численность сухопутной армии Веймарской республики на тот момент. Но звездный час Эрнста Рёма только начинался. Широкая кампания террора стала важнейшей составляющей национал-социалистической революции 1933 года. СА играли в этой кампании решающую роль — помимо собственно силовых уличных акций, управления концлагерями и службы в качестве вспомогательных полицейских, они еще и служили кадровым резервом при реформировании старой полиции. Значение этой организации в германском обществе (и без того уже весьма значительное) росло, как и численность. Значит, увеличится и политический вес руководителя. Уже к июню 1933 года численность штурмовиков достигла — ни много, ни мало — двух миллионов человек с очень активной позицией. Буквально через считаные дни после назначения Гитлера канцлером Рём начал заявлять права и претензии. Во-первых, немедленно поставил ребром больной вопрос об объединении СА и рейхсвера (что, при таком соотношении их численности, означало попросту подчинение рейхсвера лично Рёму). Если немедленно это сделать было невозможно, то, во всяком случае, рейхсвер и СА следовало уравнять в статусе. Здесь хорошо видны болезненные амбиции и комплексы руководства штурмовиков и самого Рёма — армейское офицерство в Германии считалось элитой из элит, сливками нации. Офицеры СА — особенно выходцы из военной среды — остро ощущали рядом с армейцами свою ущербность. Кроме того, Рём хотел пост министра обороны — что, в общем-то, означало бы организационное подчинение рейхсвера и СА одному лицу, даже без формального объединения.

Фюрер не торопился. Не препятствуя Рёму наращивать численность штурмовых отрядов и не отказывая прямо, всячески затягивал время — а одновременно вел переговоры как раз с теми, кого Рём считал (обоснованно) главным препятствием к реализации его планов и вообще главными недоброжелателями — с верхушкой офицерского корпуса. Уже 2 февраля 1933 года (всего через три дня после своего назначения) Гитлер тайно встретился с группой высших военачальников дома у главнокомандующего, генерала фон Хаммерштейна. Фюрер обратился к генералам и адмиралам с двухчасовой речью, в которой заверил, что не допустит в Германии никакой гражданской войны, и рассказал про задуманную им масштабную программу перевооружения и военного строительства (что вызвало большой интерес и энтузиазм собравшихся). Очень скоро стало понятно, что это не пустые слова — 4 апреля создан Совет обороны Рейха, который обязали, среди прочего, заниматься всей практической стороной секретных программ.

Тем временем СА почти безраздельно правили улицами германских городов. С самого начала своей истории штурмовые отряды известны ярко выраженными левыми тенденциями — для Рёма и его людей, как для Штрассера, национал-социализм был в первую очередь социализмом (что, в общем-то, неудивительно, учитывая высокую концентрацию неустроенных, недовольных и лишних людей в их рядах). Только, в отличие от Штрассера, которого Гитлер смог более-менее приструнить, в случае с СА фюрер вынужден был в значительной степени закрывать глаза на идеологические вольности — он слишком нуждался в штурмовиках, да и слишком грозную силу те представляли. Гитлер позволил «коричневым рубашкам» резвиться на улицах и направлял их радикализм против своих политических соперников. А сам спокойно, без особой спешки и помпы, выращивал альтернативную организацию, изначально выстроенную на принципах личной лояльности и абсолютной идеологической чистоты — СС.

Непохоже, чтобы Рём чувствовал серьезную угрозу для себя. Судя по всему, он искренне считал СС просто еще одним подразделением своих СА и считал, что они последуют за остальными (а если нет, то с легкостью будут сметены). В конце концов, за плечами у Рема двухмиллионная армия. В тот момент — весной 1933 года — вся Германия казалась ему безраздельно в его власти. В каком-то смысле, это правда. Мы сейчас знаем, каким изощренным политическим фехтованием занимался в это время Гитлер — а от большинства современников подробности закулисной кухни оказались скрыты. Зато абсолютная вакханалия революционных штурмовиков видна была всем. С момента слияния функций СА и полиции выходцы из СА стали наводнять руководство полиции, и нормальный правопорядок в стране де-факто закончился. В те месяцы в Германии почти каждый день кого-то громили — в первую очередь, конечно, истинных, потенциальных или мнимых противников нового режима (коммунистов, социал-демократов, журналистов, профсоюзы — на евреях пока внимания специально не заостряли, хотя первые ласточки уже полетели и в эту сторону, в виде того же апрельского бойкота). Вместе с ними под кулак попадали и вообще никак не причастных к политике людей — случайно подвернувшихся под горячую руку. Еще в большей степени это относилось к массовым и бесконтрольным арестам. Проверить, что случилось с человеком, вышедшим с утра из дома, но так и не добравшимся до работы, было крайне сложно. Его могли схватить штурмовики (целенаправленно или по ошибке) и бросить в какой-нибудь импровизированный концлагерь, могли ударить (намеренно или случайно) дубинкой по голове. А могли и просто убить — специально или за компанию. Полиция имела прямые и недвусмысленные указания в любой спорной ситуации, не раздумывая, применять оружие. Атмосфера в те дни была… ну вот, как если бы государство взяло и исчезло. Вот только оно никуда не исчезало — напротив, оно-то и занималось террором.

Соблазн перейти к революционным экспроприациям и рейдерским захватам был велик. В отдельных случаях энтузиазм уже брал верх. Но прямого указания — или хотя бы одобрения — не поступало. И Рёма это начинало изрядно раздражать. Это революция, или очередной верхушечный переворот в стиле Шляйхера, который никто, кроме непосредственных участников, и не заметит? В его глазах все выглядело так, будто Гитлер колебался — сказал «а», но теперь застыл в страхе, не находя в себе сил на «б». Так может, фюрера подстегнуть?

«Нами уже одержана одна победа на пути германской революции, — заявил Рём в одной из своих речей в июне. — СА и СС, которые ответственны за начало этой революции, не позволят предать ее на полпути… Если фарисеи считают, что национальная революция слишком затянулась… значит, и впрямь пришло время национальной революции завершиться и превратиться в национал-социалистическую». Рём и его последователи реально готовились идти дальше. Гораздо дальше. Уничтожить вообще все институты старого общества и заменить новыми. Разрушить капитализм и экспроприировать собственность. Сделать, в принципе, то, что большевики в России, только под национальными знаменами, опираясь на немецкий народ, а не на инородцев. Заодно разрушить и старую армию как силу по определению реакционную и контрреволюционную, и заменить подлинно народным ополчением. Кто должен стать его ядром? Естественно, СА. Это не идеи лишь небольшой группы людей. «Вторая революция» витала в воздухе. Какие-то социалистические струны дернулись в эти дни в душе даже у Йозефа Геббельса, казалось, давно распрощавшегося со своими прежними левыми идеалами — в его дневнике (этом превосходном барометре мнений внутри нацистской верхушки) появились записи о том, что «революция не должна останавливаться».

В этом-то контексте и звучали слова Гитлера — «революция еще не окончена». Разумеется, Гитлер не планировал никакого «перерастания национальной революции в социалистическую» — не для того он так долго и кропотливо выстраивал мосты с промышленниками и военными. Но сказать об этом открытым текстом во всеуслышание, для широкой публики (т. е. и для рядового состава тех же СА), значило пойти на открытую конфронтацию с Рёмом. Конечно, конфронтации не избежать — но штурмовики именно сейчас сильны как никогда, а ключ к победе над превосходящим по физической силе противником заключается в точном выборе момента и условий для схватки. Пока задача Гитлера заключалась в том, чтобы эти условия готовить, одновременно затягивая время. Слова про «неоконченную революцию» прозвучали для Рёма. Но в характерной гитлеровской манере они действительно содержали в себе — где-то в глубине, на втором дне — зерно истины. Революция действительно не завершена, пока вся реальная власть не сосредоточена в одних-единственных руках, пока главный силовик нового режима может позволить себе почти открыто шантажировать лидера.

Поэтому решив благополучно проблемы с президентом, рейхстагом, профсоюзами и политическими партиями — всеми старыми институтами Республики, которые теоретически могли бы бросить вызов — Гитлер занялся решением проблемы СА.

Приобретите подписку, чтобы продолжить чтение

Месяц неограниченного доступа ко всем статьям на «Спутнике», включая наши великолепные премиум-материалы всего за 300 рублей! Премиум-подписчикам нужно щелкнуть по Already purchased? и ввести свой пароль.

Если у вас возникли вопросы по подписке или вы хотите ПОДПИСАТЬСЯ БЕЗ КРЕДИТНОЙ КАРТЫ, то отправьте нам письмо на [email protected]
sputnikipogrom.com / sputnikipogrom.com / sputnikipogrom.com / sputnikipogrom.com / sputnikipogrom.com / sputnikipogrom.com / sputnikipogrom.com / sputnikipogrom.com / sputnikipogrom.com / sputnikipogrom.com / sputnikipogrom.com / sputnikipogrom.com / sputnikipogrom.com / sputnikipogrom.com / sputnikipogrom.com / sputnikipogrom.com / sputnikipogrom.com / sputnikipogrom.com / sputnikipogrom.com / sputnikipogrom.com / sputnikipogrom.com /