«Русская деревня» Александра Энгельгардта. Большой рассказ — Спутник и Погром
Ч

то мы знаем о настоящей русской деревне и её обитателях на рубеже XIX и XX веков? Что они из себя представляли? Что бы вы ни ответили, всё будет в равной степени и верно, и неверно. От губернии к губернии, от уезда к уезду деревни были разные, с разными обычаями и разными способами хозяйствования. Нет универсальной картины русской деревни. Где-то жили бедно, где-то зажиточно, но совершенно точно известно одно: жилось хорошо там, где всем заправлял настоящий Хозяин. И неважно, кто это был: помещик ли, купец или кулак. В селе Едимоново Тверской Губернии, например, таким хозяином был Николай Васильевич Верещагин, старший брат известного художника, видный общественный деятель и создатель целой отрасли маслоделия и сыроварения в России. В зажиточных Каслях заправляли Николай и Сергей Злоказовы.

Одним из таких же хозяйственников был и Александр Николаевич Энгельгардт — русский агрохимик, апологет крестьянских артелей и герой этой статьи. Он не был так велик, как упомянутые Верещагин и Злоказовы, не был миллионером и не работал в международных корпорациях, но он был тем самым Хозяином, пусть и скромных и не выходящих за пределы села Батищево в Смоленской губернии владений.

О своём хозяйстве Александр Николаевич оставил нам двенадцать подробных писем, и эти письма для нас важны как минимум потому, что они честны и в них нет интеллигентского романтизма или политической ангажированности. Картина, которую показывает Энгельгардт в своих письмах, отнюдь не радужна, но и не по-горьковски мрачна. С одной стороны, он часто описывает темноту и необразованность русских крестьян, их веру в заговорённый громоотвод, их молитвы Царю-граду от града, засилье казёнщины и вездесущий бардак, а с другой — то, что зацепит каждую русскую душу: искренность, честность, святая наивность, уважение к людям, любовь к своему делу и удивительная трезвость ума. При этом автор не скрывает свою любовь к простому русскому народу и его быту. Плюя на все интеллигентские тренды, он, в валенках и полушубке, пишет оды России, русскому хозяйству и самим русским, даже когда вовсю ругает их. Впрочем, к чему пересказы. Вот что пишет сам Энгельгардт:

Александр Николаевич Энгельгардт в 1861 году

Моросил осенний дождик. Дорога, которую исправляет только божья планида да проезд губернатора, от постоянных дождей совершенно размокла. Грязь, слякоть, тряская телега, промокший и как-то осунувшийся Никита в лаптях, порыжевшие луга, тощий кустарник. Невзрачная, но всё-таки милая сердцу страна… Раз как-то мне случилось ехать по железной дороге с француженкой, в первый раз ехавшей из Парижа в Москву. Дело было осенью, погода стояла ненастная, по сторонам мелькали наши известные железнодорожные осенние виды. Француженка всё время смотрела в окна вагона и всё время тоскливо повторяла: Ah! quel pays! pas de culture!* И сам вижу, что pas de culture, а всё-таки, наконец, зло взяло.

— Ну да, ну pas de culture, ну так что ж, что pas de culture, а вот твой Наполеон, да ещё какой, настоящий, по этим самым местам бежал без оглядки, а вы с culture города сдавали прусскому улану! А ну-ка, пусть попробуют три улана взять наше Батищево. Шиш возьмут. Деревню трём уланам, если бы даже в числе их был сам «papa» Мольтке, не сдадим. Разденем, сапоги снимем — зачем добро терять — и в колодезь — вот-те и pas de culture. А не хватит силы, угоним скот в лес под Неелово — сунься-ка туда к нам! Увезём хлеб, вытащим, что есть в постройках железного, — гвозди, скобы, завесы, — и зажжём. Всё сожжём, и амбары, и скотный двор, и дом. Вот тебе и pas de culture, — а ты город сдала трём уланам.

Да, пусть придут, пусть попробуют. Прочитав в газетах, что каждый прусский офицер снабжён биноклем для лучшего обзора местности, я на всякий случай — мы все убеждены, что немец не вытерпит и к нам сунется, — выписал себе из Петербурга хороший бинокль, 25 рублей заплатил. Прислали. Я — Сидора: «Посмотри, — говорю, — что за штука; отлично в неё всё видно». Сидор посмотрел и расхохотался: «Ишь ты, мельница к самому носу подошла». — «Что, хорошо видно?» — «Смешно — лес, что за полем, на самом носу». — «Дай-ка сюда, я посмотрю». Я навёл бинокль на отдалённое поле. «Отлично видно — я вижу в трубку, что по полю человек идёт, ты видишь, Сидор?» — «Вижу — это Григорий идёт». Вот тебе и раз, думаю, тьфу ты пропасть! «Да разве ты можешь отсюда лицо разглядеть?» — «Нет, лица не видать, а по походке вижу, что это Григорий, и полузипунишко синий его». Нет, нас не возьмут три улана!

Письма Энгельгардта начинаются прагматичными и хозяйскими мыслями, которые красной линией проходят через всё многолетнее повествование.

«Вы хотите, чтобы я писал о нашем деревенском житье-бытье. Исполняю, но предупреждаю, что решительно ни о чём другом ни думать, ни говорить, ни писать не могу, как о хозяйстве. Все мои интересы, все интересы лиц, с которыми я ежедневно встречаюсь, сосредоточены на дровах, хлебе, скоте, навозе… Нам ни до чего другого дела нет».

«После чая я или пишу, или читаю химические журналы, собственно, впрочем, для очищения совести: неловко как-то, занимавшись двадцать лет химией, вдруг бросить свою науку. Но не могу не сознаться, что очень часто, читая статью о каком-нибудь паро-хлор-метаталуйдине я задумываюсь на самом интересном месте и начинаю мечтать, как бы хорошо было, если бы удалось будущею осенью купить пудов 500 жмаков… навоз-то какой был бы!».

Александр Николаевич Энгельгардт — человек, который всю свою жизнь посвятил развитию агрономии. Родился в 1832 году в семье помещика, своё первоначальное образование получил дома, а воспитание — в кругу приставленных к нему людей из народа. В 16 лет будущего агронома определили в Петербургское Михайловское артиллерийское училище, проча ему военную карьеру. Именно там он проявил свой первый интерес к химии. Александр Николаевич был практиком до мозга костей. Уже в 21 год он обустроил свою первую домашнюю лабораторию для опытов по органической химии. Затем он преподавал химию в Александровском лицее, а ещё чуть позже в Петербургском земледельческом институте, где устроил образцовую химическую лабораторию, которая стала гордостью института. Конечно, как и любой образованный человек того времени, он имел свои взгляды на устройство общества, тем более что находился в самой гуще студенческой жизни. Но в отличие от большинства, Александру Николаевичу довелось развивать свои взгляды практически и, самое главное, в созидательном ключе, а это большая редкость по тем временам. 

Русское химическое общество. А. Н. Энгельгардт сидит крайний (подписи Д. И. Менделеева). 1868 год

В те годы Энгельгардт участвовал в студенческих беспорядках, за что был арестован на полтора месяца и лишён возможностей продвижения по службе и увеличения своего жалования. Подобные последствия только отдалили его интерес к военной службе и ещё сильнее погрузили в науку. За заслуги в инженерии Главное артиллерийское управление не раз направляло рапорт на имя военного министра с просьбой ходатайствовать перед Императором о снятии с Энгельгардта ограничений. И если после первого ходатайства Александр II не стал прощать учёного-бунтаря, то после второго всё же снял тяготящие его ограничения. После этого Александр Николаевич окончательно ушёл из военной сферы в научную: сначала в качестве профессора, а чуть позже — декана в Земледельческом институте на кафедре химии. Так как в обязанности декана входила воспитательная работа, Энгельгардту приходилось обсуждать со студентами множество общественных вопросов и, учитывая его неостывшую оппозиционность и зоркий глаз тайной полиции, ему пришлось несладко. Накопив достаточно оснований для преследования профессора, органы государственной безопасности начали «Энгельгардтовское дело».

Ночью 1 декабря 1870 года в район Лесное, где находился Земледельческий институт, явились сотрудники органов госбезопасности. Генерал-майор Дурново и статский советник Горемыкин при чинах полиции и директоре Земледельческого института Е. А. Петерсоне произвели в квартире профессора Энгельгардта обыск, в процессе которого нашли и изъяли литературу сомнительного содержания. Этого оказалось достаточно, чтобы отправить учёного в Петропавловскую крепость.

Попавший в опалу профессор быстро подвергся остракизму в научных кругах и был отчислен из института. Закончилось же всё тем, что Император повелел и вовсе «удалить его из Петербурга и, воспретив выезд за границу, предоставить ему избрать себе место жительства внутри Империи за исключением столиц, столичных городов и губерний, где находятся университеты». С той поры в его жизни и началась деревенская веха, которая продлилась до самой его смерти.

Помимо своих писем, успешного хозяйства в Батищево и научных достижений в агрохимии, Александр Николаевич оставил после себя весьма незаурядных детей. Его младший сын Николай стал известным литературным критиком, писателем, одним из учредителей монархического «Русского Собрания» и членом Русского окраинного общества, которое выступало против движений народов Российской Империи за национальную независимость и за укрепление позиций русской культуры. Более того, Николай Александрович был вторым тестем знаменитого Николая Гумилёва.

Старший же сын Михаил был в некотором смысле противоположностью своего младшего брата — публицистом революционных взглядов, примкнувшим с эсерам-максималистам, и апологетом террора. Причём террора, в основе которого лежал принцип морального расизма. Исходя из теории Михаила Энгельгардта, личности вроде Плеве, который состоял в одном собрании с его младшим братом, и Ренненкампфа являлись расой мерзавцев и недолюдьми, а сверхлюдьми были личности вроде Балмашёва и Спиридоновой. Вся эта безумная теория была изложена в его небольшой брошюре с мрачным названием «Очистка человечества». Даже Лев Николаевич Толстой, ценивший письма отца этого двадцатидвухлетнего аристократа духа, написал ему письмо «О насилии: (О непротивлении злу злом)». Впрочем, это уже совсем другая история…

  • Николай Александрович Энгельгардт

  • Книга «Очистка человечества»

Морозным февралём 1871 года Александр Николаевич Энгельгардт был выслан из столицы. Ну, как в своё время сослали в Михайловское Александра Сергеевича Пушкина. Для Пушкина, напомним, эта ссылка была весьма плодотворной: он написал там одни из лучших своих произведений. Так и Энгельгардту ссылка принесла большие плоды: он проникся деревней настолько, что благодаря своим обширным познаниям в агрохимии и крепкой хозяйственной хватке ему удалось наладить там прекрасное дело. Кто бы что ни говорил, но умели же раньше наказывать гуманно и с пользой!

Хозяйство меня всегда интересовало, теоретическое же занятие хозяйством не удовлетворяло, потому что хотелось применить теорию на деле; понятно, что иное дело заниматься стратегиею в кабинете и иное дело применять её на войне. Выслужив пенсию, я сам думал уехать в деревню. Судьба решила, однако, иначе. Мне пришлось оставить службу раньше срока. Я мог при этом выбрать любое из двух: или поселиться в доме своего богатого родственника в деревне, где мне был предоставлен полный городской комфорт и где я, отлично обставленный в материальном отношении, мог бы зарыться в книгах и, отрешась от жизни, сделаться кабинетным учёным, или уехать в своё имение, страшно запущенное, не представляющее никаких удобств для жизни, и заняться там хозяйством. Я выбрал последнее.

Я решился ехать в своё имение и сесть там на хозяйство. Раз задавшись этою мыслью, я оставлял Петербург, весёлый, полный надежд, с жаждой новой деятельности и работы. Уехал я в январе. Вы помните, какая ужасная зима была в 1871 году. Уезжая из Петербурга, я оделся очень тепло, но совершенно не практично: городское платье, высокие валенки, тяжёлая тёплая шуба, длинный шарф.

На станцию меня приехали провожать несколько родственников и друзей; в числе провожавших была одна близкая моя родственница, немолодая помещица, долго жившая и хозяйничавшая в деревне, но недавно переехавшая в Петербург искать новой деятельности. Разумеется, разговор шёл о моей будущей деятельности; я был весел, строил планы, увлекался…

— Не знаю, не знаю, — говорила моя родственница, — дай тебе Бог справиться с хозяйством; может быть, оно у тебя и пойдёт, только не знаю… Одного боюсь: сопьёшься ты в деревне.

— Отчего?

— Так. Мало ли бывало таких, которые ехали в деревню полные сил, с жаждой деятельности, а там спивались. А. спился, В. спился, — а умнейшие были люди!

— Да отчего же?

— Ты подумай только, что ты всегда будешь один; представь себе только зиму, длинные вечера… Если бы вас собралось несколько в одном месте…

— Не сопьюсь.

Я не спился, но понимаю, как спиваются и отчего спиваются.

Картина деревенского быта в селе Батищево

Обед заказан. Баба уходит. Я пью чай и мечтаю о том, как будет хорошо, когда нынешнею весною вычистят низины на пустошах и облогах, через что покос улучшится и сена будет больше.

Пью чай, курю и мечтаю.

Быт, описываемый Энгельгардтом в своих письмах, совершенно розановский. Здесь у него и пикули, и маринованные грибки, и наливки, и консервы из рыбы и раков, и, конечно же, варенье с чаем. У Александра Николаевича работает отставной кондитер Савельич, самое любимое дело которого — в свободное от работы время делать и продавать конфеты, цукаты из лимонных корок и пряники из кукурузы и клюквенных выжимок и миндаля, в которых вместо миндаля на самом деле были размоченные турецкие бобы…

Ясными зимними днями автор сидит на крылечке при лёгком морозце и мечтает, а каждый месяц к нему приезжают попы, дьячки и пономари для совершения водосвятия на скотном дворе. Вот оно, полное православие!

Цветные фото здесь и далее — авторства С.М. Прокудина-Горского

Процесс приготовления кушанья у автора вообще чуть ли не сошёл со страниц гоголевской «Повести о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем»:

— Я вам, А. Н., сегодня щи с бараниной сделаю.

— А ещё что?

— Баранины зажарю.

— Да ты бы, Авдотья, хоть утку с рыжиками сделала, а то всё баранина да баранина.

— Как прикажете, — начинает сердиться Авдотья, — вы всегда не вовремя загадаете: сегодня бабы пришли капусту рубить, а тут утку… Воля ваша, как прикажете, только насчёт огородного не спрашивайте. Извольте, утку сделаю, а уж капусту, значит, оставим. Понапрасну только пироги пекли.

— Ну, хорошо, хорошо, жарь баранину, да только не забудь чесночком нашпиговать.

— Не забуду, — весело отвечает Авдотья и торопливо убегает в застольную, откуда через минуту слышится её звонкий голос: — Вы, бабочки, идите капусту возить, а я сейчас, только спыток сомну…

…Во время уборки огорода Авдотья совсем меня вытеснила, точно не я и хозяин; дошло до того, что она уже и в дом переехала со своей капустой.

Просыпаюсь раз поутру, слышу какой-то шум за стеной, таскают что-то, передвигают.

— Что это? — спрашиваю Авдотью.

— А капусту будем в кухне рубить.

— Какую капусту?

— Белую; будем шинковать и рубить белую капусту для вас. В застольной грязно, а для вас нужно почище сделать — я вот и надумалась в кухне рубить.

— А я-то куда денусь?

— В поле пойдёте теперь, а вечером что же вам всё одним сидеть. Весело будет: бабы песни играть будут, — я самых лучших игриц позвала. «Селезня» сыграем.

— А споёте: «Чтобы рожь была колосиста, чтобы моя жена стоючи жала, спины не ломала»? — смеюсь я.

— Сыграем и эту. — Авдотья на все согласна, лишь бы я не запретил шинковать капусту в доме: ей ужасно хочется, чтобы капуста у нас вышла хорошая, не хуже, чем у соседних помещиц.

Я, разумеется, разрешил рубить капусту в доме. Авдотья заняла все комнаты и готова была даже в мой кабинет поставить какую-нибудь кадку, но кабинет я отстоял. Вечером было весело. В чистых двух комнатах Авдотья засадила девочек лущить бобы и перебирать лук; в кухне, на авдотьиной половине, шинковали и рубили капусту. Бабы и девочки пели песни и, наконец, покончивши с капустой, плясать пустились. Всем распоряжалась Авдотья, и даже её муж, староста Иван, ни во что не вмешивался, потому что капуста — бабье дело.

У меня в усадьбе четыре двора: красный двор, рабочий двор, скотный двор, хлебный двор, и все эти дворы раскинуты на огромном пространстве.

На красном дворе находятся «хоромы», то есть дом, в котором живу я (барин) и в котором или подле которого полагалось жить моей прислуге (повар, экономка, лакей, горничная, казачок, девочки и пр. и пр.), амбары для хлеба (для того, чтобы барин мог из окна видеть, когда ходят в амбар), каретный сарай для экипажей (к сожалению, я никаких экипажей в нём не нашёл, кроме зимней повозки таких громадных размеров, что и лошадей под неё не подберешь), погреб и ледник. На рабочем дворе находятся избы для рабочих и застольной, рабочий сарай. На скотном дворе изба для скотников, хлевы для скота, конюшни и пр. Всё это раскинуто на горе, разумеется; есть и роща — первый признак господской усадьбы. Затем два огорода, два колодца под горой, дрова лежат в трёх местах. С утра начинается хождение с одного двора на другой. Сторож, как только проснётся, идёт на скотный двор за лошадью и начинает возить в разные места воду; подойщицы, шлёпая по грязи, отправляются доить скот, со скотного двора несут потом молоко на красный, застольная хозяйка десятки раз в день бегает с одного двора на другой, то в амбар, то в ледник, то в молочную и т. д.

Но чтобы так жить, нужно было потрудиться: изучить хозяйство и всё организовать. Нужно было понять мужика, его обычаи, желания, проблемы. А это не каждому удавалось. Крестьяне ведь тоже были разные: с разными способностями, опытом и достатком. Нужно было осознавать, где можно решить проблему по-божески, а где законом. Где попросить мужика, а где потребовать. Где поставить ему водочки, а где, наоборот, — взять уже с него что-то, если задолжал. У мужика могли быть проблемы в семье, у него могло не хватать сил, времени или ему и вовсе было невыгодно наниматься к кому-либо. Нужно было входить в его положение, ведь после «Положения о крестьянах» человеком он был свободным. А за применение к нему силы каким-нибудь генералом мировой судья легко мог взыскать с генерала строже, чем с мужика за аналогичный поступок. Так что новоиспечённому барину нужно было хорошо ориентироваться в новых условиях. И если ему удавалось уловить все нюансы деревенской жизни, то ему не нужно было никого принуждать, ни с кем судиться и никому жаловаться.

К тому же народ в Батищево был смекалистый и, самое главное, в основной массе своей честный. Это, наверное, единственная универсальная характеристика, которая к нему была применима. Но и у этой честности были свои границы.

Не просто так в те времена в деревне были в ходу пословицы: «на то и щука в море, чтобы карась не дремал» и «не клади плохо, не вводи вора в соблазн». Честность, про которую рассказывает Энгельгардт, во многом зависела от духа, который сложился в том или ином месте, и от хозяина. Поэтому случаи воровства всё же случались. Вот украдёт кто у мужика, например, кожи. И как ему разбираться тогда с вором, если он найдёт его? Потащить его в волостной суд по цивильному? Да только кому надо, чтобы его отрывали от хозяйства и отправляли свидетелем? Времени на всю эту волокиту, конечно, ни у кого нет и быть не может. Работать надо всем. Поэтому если и заниматься этим, то условно и лишь для устрашения: во-первых, вечером, во-вторых, проставив свидетелям стакан водки, в-третьих, не выезжая из своей волости. И в итоге всё разрешится миром и возвращением ворованного. Ведь кому нужно жаловаться на мелкого воришку в полицию, чтобы его ещё и отправили потом в острог? Любой мужик знал, что острог есть погибель и нет ничего ужаснее его, да и украденное бы и так без толку и пропало. Энгельгардт в своих письмах часто уделяет внимание описанию таких неформальных отношений в деревне:

Вы представьте себе положение хозяина: старосту, у которого на руках всё хозяйство, гуменщика, без которого не может итти молотьба, и рабочих потребуют свидетелями! Все работы должны остановиться, всё хозяйство должно остаться без присмотра, да в это время, пока они будут свидетельствовать, не только обмолотить, но просто увезти хлеб с гумна могут. Да и кто станет держать такого старосту или скотника, который не знает мудрого правила: «нашёл — молчи, потерял — молчи, увидал — молчи, услыхал — молчи», который не умеет молчать, болтает лишнее, вмешивается в чужие дела, которого будут таскать свидетелем к мировому, на мировой съезд или в окружной суд. Вы поймите только, что значит для хозяина, если у него, хотя на один день, возьмут старосту или скотника. Вы поймите только, что значит, если мужика оторвут от работы в такое время, когда за день нельзя взять и пять рублей: поезжай свидетелем и оставь ниву незасеянную вовремя. Да если даже и не рабочее время, — очень приятно отправляться в качестве свидетеля за 25 верст, по 25-градусному морозу или, идя в город на мировой съезд свидетелем, побираться Христовым именем. Прибавьте к этому, что мужик боится суда и всё думает, как бы его, свидетеля, храни Бог, не засадили в острог или не отпороли.

А ведь если человека арестуют, то он ещё год или даже два может сидеть, пока идёт следствие и составляется обвинительный акт. Так не лучше ли разобраться полюбовно и по-божески? Такой была деревенская логика. И она кажется правильной в столь несовершенных условиях. С одной стороны, можно сказать, что такое судопроизводство и неприученность крестьян к праву были большой бедой. И это будет правдой. Но с другой стороны, нельзя и отрицать, что лучше уж и впрямь жить по-божески, с прощением и без вмешательства государства, без всех этих расстрельных процессий, как это будет десятки лет спустя.

Волостной сторож с женой. Село Ивонино Ельнинского уезда

Но неформальным деревенским отношениям приходилось уживаться с казёнщиной начальства. Его приказы беспрекословно исполнялись старшинами и старостами без всякого рассуждения и ума. Обычные мужики подчинялись из страха, старшины же — позарившись на медали. Дисциплина была доведена до совершенства: «Гони, приказано!», и попробуй — не исполни, у старшины кулак здоровый. Старосты, десятские, гонцы, подводчики, все были выдрессированы. Сказано «ходить вверх ногами», значит, будут ходить:

Возьму самый пустой пример — берёзки, которые приказано садить по деревням вдоль улиц.

Надумали там в городе начальники от нечего делать, что следует по деревням вдоль улиц берёзки сажать. Красиво будет — это первое. В случае пожара берёзки будут служить защитой — это второе. Почему берёзки, насаженные вдоль узкой деревенской улицы, могут защищать от пожара? Ну, да уж так начальники придумали. Надумали, расписали сейчас наистрожайший приказ по волостям, волостные — сельским старостам приказ, те — десятским по деревням. Посадили мужики березки — недоумевают, зачем? Случилось в то лето архиерею проезжать — думали, что это для его проезду, чтобы, значит, ему веселее было. Разумеется, за лето все посаженные березки посохли. Кто знает устройство деревни и деревенскую жизнь, тот сейчас поймет, что никакие деревья на деревенской улице расти не могут. На улице, очень узенькой, обыкновенно грязь по колено, по улице прогоняют скот, который чешется о посаженные деревья, по улице проезжают с навозом, сеном, дровами — не тот, так другой зацепит за посаженную берёзку. Не приживаются берёзки, да и только, — сохнут. Приезжает весною чиновник, какой-то пожарный агент (чин такой есть и тоже со звёздочкой) или агёл, как называют его мужики. Где берёзки? — спрашивает. — Посохли. — Посохли! А вот я… и пошёл, и пошёл. Нашумел, накричал, приказал опять насадить, не то, говорит, за каждую берёзку по пяти рублей штрафу возьму. Испугались мужики, второй раз насадили — посохли опять. На третью весну опять требует, — сажай! Ну, и надумались мужики: чем вырывать берёзку с корнем, прямо срубают мелкий березняк, заостривают комель и втыкают к приезду агента в землю — зелень долго держится. А по зиме на растопку идёт, потому что за лето отлично на ветру просыхает. Не полезет же чиновник смотреть, с корнями ли посажено, ну, а если найдётся такой, что полезет, скажут: «Отгнило коренье», — где ему увидать, что берёзка просто отрублена. Но вот вопрос, откуда крестьянам взять берёзки? В наделах ведь их нет. Срубить у барина? — Полесовщик не позволит. Ну, и таскали по ночам.

— Чудное, право, дело! То не позволяют на Троицу «май» ставить около изб, потому де, что много берёзок на май истребляют, то приказывают каждый год берёзки на улицах сажать!

Что не подходит, того не сделаешь. На что уж строг был Пётр-царь, а и то многого, что не подходящее, не мог заставить делать.

Поэтому при возможности в Батищево всё старались решать неформально. Но не каждый человек со стороны мог это понять. В том числе и сам Энгельгардт поначалу. Когда Александр Николаевич только приехал в село, он первым делом столкнулся с нашей вечной проблемой — с бездорожьем. В начале весны промыло плотину, дорога была испорчена, и тогда начинающий хозяйственник решил заделать прорву в плотине и поправить дорогу, наняв на это дело местных крестьян. Казалось бы, решение простое: заплатить крестьянам за работёнку и дело в шляпе. Да только на практике всё иначе. Во-первых, весной эта дорога была никому не нужна, так как в эту пору никто по ней не ездит, а если и ездит, то на телеге (ездишь на карете — чини сам). Да и вообще летом дорога сама собой поправится. А во-вторых, сами крестьяне оказались непросты, и когда речь зашла о деньгах, цены они взвинтили самые безжалостные, неслабо прижав барина. И пошёл он жаловаться на тяготы бытия своему старому товарищу крестьянину Степану. И вот что Степан ему сказал:

— Вы всё по-петербургски хотите на деньги делать; здесь так нельзя.

— Да как же иначе?

— Зачем вам нанимать? Просто позовите на толоку; из чести к вам все приедут, и плотину, и дорогу поправят. Разумеется, по стаканчику водки поднесёте.

— Да ведь проще, кажется, за деньги работу сделать? Чище расчёт.

— То-то, оно проще по-немецки, а по-нашему выходит не проще. По-соседски, нам не следует с вас денег брать, а «из чести» все приедут, — поверьте моему слову.

Александр Николаевич доверился Степану и послал старосту звать соседние деревни на толоку чинить дорогу. И на другой день пришло двадцать пять молодцов с лошадьми и сделали всё за один день. С тех пор стали они жить по-соседски, а Энгельгардт и начал становиться хозяином.

Основная мысль, пронизывающая все его письма: «Будешь хозяином, будешь и денежки загребать: это не то, что в департаменте — чиркнул пером, и готово. Пожалуйте жалованье получать».

После «Положения о крестьянах» помещики забросили все свои хозяйства, оставили имения и сбежали на службу, кто на государственную, кто на земскую. Доход там был выше и, самое главное, стабильнее. Мужик же остался сам по себе: сей, паши, побирайся, пей, сам пристройся на военную службу, словом, делай всё, что хочешь. Да только для мужика земля — дом родной. Но не для каждого она становится кормилицей. Чтобы прокормиться в особо тяжёлое время, крестьянину приходится продавать и закладывать всё — и будущий хлеб, и будущий труд. Занимать, хотя бы и под большой процент, а уж если негде и занять, то набрать работ на чужих землях, оставляя пропадать свои. Так, набрав зимой у всех в долг, летом мужик мечется из стороны в сторону, отдавая его: здесь сеять, там косить, а своя нива всё стоит. Но, будучи весь в долгах, мужик никогда от них не отказывается. Он вообще не знает то, что от долгов можно отказываться. Если он не платит, то, значит, ему нечем, но когда есть чем, то он всё отдаёт или же расплачивается трудом.

Вот как описывает эту непростую долю Энгельгардт:

Весна. Нет корму, скот голодает, отощал. «Потерпим, теперь уж недолго, скоро даст Боженька тепло». Показалась кое-где травка, овечка, слава Богу, отвалилась. «Потерпим, теперь не к Рождеству дело идёт, а к Петрову дню. Вот и Егорий, даст Бог дождичка, станет тепло, касаточка прилетит, скотинка в поле пойдёт. Потерпим».

Нет хлеба, голодают. «Потерпим, теперь уж недолго, только бы до Ильи дотянуть». Мужик мечтает, хлопочет, как бы раздобыться осьминкой ржицы или хоть пудиком мучицы. Недолго теперь дожидаться, скоро и матушка поспеет. «Недолго ждать, потерпим. Смилостивился Боженька, цвела нынче „матушка“ отлично. Бог не без милости, подаст что-нибудь за труды. Бог труды любит. Боженька больше даст, чем богатый мужик…» И живёт человек в ожидании Ильи.

Смололи первую рожь. Все ликуют. Новь. Хлеб вольный, едят по четыре раза в день. Привезли кабатчику долги, заклады выкупают. Выпили. «Что пьянствуете, — говорит старшина, наливая из полштофа третий стакан, — чем подати платить будете?» — «Податя заплатим, Вавилыч, заплатим! Даст Бог, семячко продадим, конопельку, пенечку — заплатим. Бог не без милости, даст Бог, заплатим».

Продали семячко, конопельку, пенечку, заплатили податя, отгуляли свадьбы, справили Никольщину, святки проходят, до Аксиньи недалеко. Хлебы коротки стали. Едят три раза в день. Новые подати поспевают. «Ничего не поделаешь, — придётся, кажется, у барина работу, кружки брать. Не вывернешься нынче, хлеба мало, податями нажимают, — придется хомут надеть. Даст Бог, отработаем».

Зима. Соберутся вечерком в чью-нибудь избу, и идёт толк: «Царь видит, сколько у господ земли пустует, — это царю убыток. Царь видит, какое мужику затесненье, податься некуда, ни уруги для скотины, ни покоса, ни лесу. Вот придёт весна, выйдет новое положение, выедут землемеры». «Насчёт лесу теперь какое закрепленье вышло: ни затопиться, ни засветиться. Вот скоро выйдет новое положение, леса будут вольные: руби, сколько тебе нужно на твою потребу. Подождём».

Говоря о деревенской жизни, конечно, нельзя не упомянуть о кабаке. Тогда в деревне обязательно была винная лавка, в которой продавали водку в запечатанной посуде, но в которой не разрешалось пить. Купивший водку должен был унести её из лавочки и распивать в особой избе, специально для этого предназначенной.

Подобное отделение места розлива от места распития обосновывалось якобы удобством для кабатчиков или, если ещё вернее, их жён, которые не горели желанием участвовать в потасовках и убирать напившихся до бесчувствия. Кабатчики-то и сами вечно находились в подпитии, тогда как кабатчицы не пили и в действительности всем заправляли. Но и у кабатчиц был «Христос», и они понимали, что пить крепкую ледяную водку зимой на улице вредно — можно обморозиться или и вовсе замёрзнуть. Дело в том, что после Александровского винного акциза появилась привычная нам сорокапроцентная водка, крепость которой была установлена министром финансов Рейтерном в «Уставе о питейном сборе». До этого же больше пили хлебное вино крепостью в 38 градусов и ниже. Так что из гуманности устроили везде избушки, где можно было распивать водку. Сам Энгельгардт не без оснований предполагал, что подобное отделение было нужно для подготовки народа к благочинию в кабаках, когда будет введена казённая продажа водки. Ведь если в кабаках будут сидеть казённые люди при форме, то уже не посквернословишь.

В кабаке всегда можно было узнать самые свежие новости. Туда приходили народные слухи, известия из всех газет, получаемых на станции, причём передавались не только факты, но и газетные мнения и предположения. Там все обо всём знали раньше всех.

Кабачок помещался в старой, покачнувшейся на бок, маленькой, полусгнившей избушке, каких не найти и у самого бедного крестьянина. Всё помещение кабачка восемь аршин в длину и столько же в ширину. Большая часть этого пространства занята печью, конуркой хозяев, стойкой, полками, на которых расставлена посуда, бутыли очищенной, бальзама — напитка приятного и полезного — и всякая дрянь. Для посетителей остается пространство в 3 аршина длиной и 4 шириной, в которой скамейки около стен и столик. В кабачке грязно, темно, накурено махоркой, холодно, тесно и всегда полно — по пословице: «не красна изба углами, а красна пирогами» — и не пирогами, а приветливостью хозяев. Пироги, как и во всяком кабаке, известно какие: вино, простое вино, зелёное вино, акцизное вино неузаконенной крепости, даже не вино, а водка «сладко-горькая», как гласит ярлык, наклеенный на бочке, сельдиратники, баранки, пряники, конфеты по 20 копеек за фунт. Но хозяин-вахмистр с хозяйкой Сашей своею приветливостью, честностью, отсутствием свойственной кабатчикам жадности к наживе привлекали всех. И вахмистр и его жена, Саша, были люди умные, не кулаки, с божьей искрой, как говорят мужики.

Самому барину, кстати сказать, тоже приходилось частенько выпивать. Правда, не в деревенских кабаках. Вот, например, забавный случай, описываемый им в своих письмах:

Я сказал, что постоянно сижу в своей деревне и далее 15 верст никуда не езжу… Не хочу грешить, — раз был в соседнем уезде на съезде земских избирателей для выбора гласных от землевладельцев. Поехал я на этот съезд потому, что хотел повидаться с моими родственниками и знакомыми, — я сам родом из того уезда, — которые должны были собраться на съезд. На съезде ничего интересного не было. Выбирали гласных. Прочитают имя, отечество и фамилию, закричат: «просим, просим», и начинают класть шары; кому много накидают, кому мало. Впрочем, если бы на съезде и было что интересное, то я не мог бы заметить, потому что, сами посудите: меня звал приехать на съезд один богатый родственник, который и прислал за мною лошадей в приличном экипаже с кучером. К вечеру я приехал к родственнику. Поужинали, рейнвейну, бургунского выпили; ещё есть и у нас помещики, у которых можно найти и эль, и рейнвейн, и бутылочку-другую шипучего. На другой день встали на заре и отправились. Отъехав верст 12 — холодно, потому что дело было в сентябре — выпили и закусили. На постоялом дворе, где нас ожидала подстава, пока перепрягали, выпили и закусили. Не доезжая вёрст восемь до города, нагнали старого знакомого, мирового посредника, сейчас ковер на землю — выпили и закусили. В город мы приехали к обеду и остановились в гостинице. Разумеется, выпили и закусили перед обедом (непрошенная). К обеду, за table d’hote * (каковы мы — настоящая Европа!), собралось много народу, все богатые помещики (и как одеты! какие бархатные визитки!). За обедом, разумеется, выпили. После обеда пунш, за которым просидели вечер. Поужинали — выпили. На другой день было собрание. Выбор гласных происходил в довольном большом зале, в верхнем этаже гостиницы, в той зале, где бывает table d’hote. Через комнату от залы собрания буфет, где можно выпить и закусить; что значит образование! Тут же, подле, и буфет устроен, потому что безопасно, никто не напьётся! А посмотрите у мужиков: здесь волостное правление, а кабак должен быть отставлен на 40 сажен, потому, говорят, нельзя иначе, — мужик сейчас напьётся, если кабак будет рядом с волостью, а тут, всё-таки же, сорок сажен нужно пройти. Выборы продолжались далеко за полночь. Обедать было некогда и негде, все закусывали. На другой день были выборы кандидатов в гласные. После выбора кандидатов обедали настоящим образом и пили хорошо. На третий день ничего не было по части общественных дел, но вечером в той же зале был бал. Танцевали. Ужинали. Пили. Я боюсь, однако, чтобы мое выражение «выпили» не было принято дурно. Оговорюсь: пил, собственно, я, да ещё два-три человека, а другие были заняты серьезным делом — выборами гласных.

Но не только же всё пили, выпивали, да закусывали. Мужику, например, на одной закуске силы не набрать. А как без неё работать? У тогдашнего мужика, вопреки поговоркам, был очень разнообразный, хотя и совсем не богатый рацион, который был полностью оптимизирован: к каждой работе была своя еда. Ведь известно: как поедаешь, так и поработаешь:

Если при пище, состоящей из щей с солониной и гречневой каши с салом, вывезешь в известное время, положим, один куб земли, то при замене гречневой каши ячною вывезешь менее, примерно, куб без осьмушки, на картофеле — ещё меньше, например, три четверти куба, и т. д. Всё это грабору, резчику дров, пильщику, совершенно точно известно, так что, зная цену харчей и работы, он может совершенно точно расчесть, какой ему харч выгоднее, — и рассчитывает. Это точно паровая машина. Свою машину он знает, я думаю, ещё лучше, чем машинист паровую, знает, когда, сколько и каких дров следует положить, чтобы получить известный эффект. Точно так же и относительно того, какая пища для какой работы способнее: при косьбе, например, скажут вам, требуется пища прочная, которая бы, как выражается мужик, к земле тянула, потому что при косьбе нужно крепко стоять на ногах, как пень быть, так сказать, вбитым в землю каждый момент, когда делаешь взмах косой, наоборот, молотить лучше натощак, чтобы быть полегче. Уж на что до тонкости изучили кормление скота немецкие учёные скотоводы, которые знают, сколько и какого корма нужно дать, чтобы откормить быка или получить наибольшее количество молока от коровы, а граборы, думаю я, в вопросах питания рабочего человека заткнут за пояс учёных агрономов. Оно и понятно, на своей кишке испытывают.

Я не физиолог, физиологией никогда не занимался, но всё же читал кое-какие книжки о питании и, вероятно, знаю не менее, чем обыкновенный человек из интеллигентного класса, а между тем многое, что я слышал от рабочих о пище, было для меня ново и интересно. Потому-то я и решился написать об этом. Все мы, например, считаем мясо чрезвычайно важною составной частью пищи, считаем пищу плохою, неудовлетворительною, если в ней мало мяса, стараемся побольше есть мяса. Между тем мужик даже на самой трудной работе вовсе не придаёт мясу такой важности. Я, конечно, не хочу этим сказать, что мужик не любит мяса, разумеется, каждый предпочтет щи с «крошевом» пустым щам, каждый с удовольствием будет есть и баранину, и курицу — я говорю только о том, что мужик не придаёт мясу важности относительно рабочего эффекта. Мужик главное значение в пище придает жиру. Чем жирнее пища, тем лучше: «маслом кашу не испортишь», «попова каша с маслицем». Пища хороша, если она жирна, сдобна, масляна. Щи хороши, когда так жирны, «что не продуешь», когда в них много навару, то есть жиру. Деревенская кухарка не скоро может привыкнуть к тому, что бульон должен быть крепок, концентрирован, а не жирен, её трудно приучить, чтобы она снимала с супа жир: «что это за варево, коли без жиру». Если случится, что у меня обедает «русский человек», например, заезжий купец, то Авдотья непременно подает жирный суп и все кушанья постарается сделать жирнее. Желая хорошенько угостить на Никольщине почётного гостя, деревенская баба, подавая жареный картофель или жареные грибы, непременно обольёт их ещё сырым постным маслом. В какой-то сказке про кота говорится: «Жирно ел, пьяно пил, слабо б…». Когда хотят сказать, что богатый мужик хорошо ест, то не говорят, что он ест много мяса, а говорят «он жирно ест», «масляно».

Также читайте наши материалы о русской кухне

Но вообще мужик тогда был не хуже современных вегетарианцев и питался в основном хлебом, кашей с постным маслом да кислыми щами. Щи из кислой капусты были вообще одним из основных блюд в русской народной кухне. Русский мужик не мог без кислоты, и выбирая между пресным супом с говядиной и кислыми щами с салом, он выбирал последнее. Лучше червивая капуста, чем никакой. Не было кислой капусты  заменяли её квашеными бураками. Не успели заквасить овощи — заквашивали щи кислой сывороткой и сколотинами из чухонского масла. Могли добавлять кислый квас, огуречный рассол, закисшее тесто, кислый чёрный хлеб. Короче говоря, вопрос кислоты в пище для русского мужика был одним из самых первостепенных. И во время войны это знали, отправляя солдатам сушёную кислую капусту.

Так как черный ржаной хлеб составляет главную составную часть пищи, то хлеб должен быть крут, не вадок, не тестян, хорошо выпечен, из свежей муки. На хлеб рабочий обращает главное внимание. Хороший хлеб — первое дело, но одного только хлеба для полной работы мало. Затем, прочная пища должна состоять из щей с хорошей жирной солониной или соленой свининой (ветчиной — только не копчёной) и гречневой каши с топлёным маслом или салом. Если при этом есть стакан водки перед обедом и квас, чтобы запить эту прочную, крутую пищу, то пища будет Образцова, самая прочная, такая, при которой можно сделать maximum работы, вывезти наибольшее количество земли, нарезать наибольшее количество дров, выпилить наибольшее количество досок. С такой пищей можно перейти Альпы, перетащить через Балканы, под звуки дубинушки, пушки, отмахать поход в Индию.

Совершенно понятно, что нормальная пища солдат — щи и каша, — выработанная продолжительным опытом, совпадает с образцовой народной пищей, при которой можно произвести наибольшую работу. Никакие гороховые колбасы, никакие консервы не могут заменить этой простой пищи, и вся задача только в том, чтобы эта пища была хорошо приготовлена и из хороших материалов.

Щи и каша — это основные блюда. Уничтожить кашу — обед не полный, уничтожить щи — нет обеда. Разумеется, если добавить что-нибудь к такому прочному обеду, так не будет хуже. И после такого обеда артель в 20 человек с удовольствием съест на закуску жареного барана или телёнка, похлебает молока с ситником, но всё это уже будет лакомство.

В постные дни солонина в щах заменяется снетком, который кладется только для вкуса, или горячие щи заменяются холодными, то есть кислой капустой с квасом, луком и постным маслом. Коровье масло или сало в каше заменяется постным маслом.

Солонины, говядины или свинины в скоромные щи кладётся немного, так что крепкого бульона не получается — лишь бы только навару (жиру) было побольше, если говядина не жирна, то к ней прибавляют свиного сала.

О свободном ношении оружия

Приобретите подписку, чтобы продолжить чтение

Месяц неограниченного доступа ко всем статьям на «Спутнике», включая наши великолепные премиум-материалы всего за 280 рублей! Премиум-подписчикам нужно щелкнуть по Already purchased? и ввести свой пароль.

Если у вас возникли вопросы по подписке или вы хотите ПОДПИСАТЬСЯ БЕЗ КРЕДИТНОЙ КАРТЫ, то отправьте нам письмо на [email protected]
sputnikipogrom.com / sputnikipogrom.com / sputnikipogrom.com / sputnikipogrom.com / sputnikipogrom.com / sputnikipogrom.com / sputnikipogrom.com / sputnikipogrom.com / sputnikipogrom.com / sputnikipogrom.com / sputnikipogrom.com / sputnikipogrom.com / sputnikipogrom.com / sputnikipogrom.com / sputnikipogrom.com / sputnikipogrom.com / sputnikipogrom.com / sputnikipogrom.com / sputnikipogrom.com / sputnikipogrom.com / sputnikipogrom.com /