Армия принца Конде: французские монархисты на русской службе

«Великий в объятиях Победы,
В Несчастье еще более Велик.
Положением обязанный предкам,
Лишь своей руке он обязан Славой»

— Четверостишье о Луи-Жозефе, принце Конде. Национальный архив Франции.

pka-cover

Французская революция, разразившаяся в 1789 году, вызвала колоссальные тектонические сдвиги в политике, культуре и общественном сознании Европы. Впервые со времен ранних христиан и варварского нашествия мир столкнулся с силой, превратившей пассивное недовольство социальных низов во взрыв грандиозного масштаба, подорвавший традиционный фундамент цивилизованного мира и похоронивший под его обломками всё, что было дорого любому порядочному человеку тех времен. Возвышенной дореволюционной эстетике, многовековой монархии и вере в Бога, объединявшей многие поколения уроженцев Франции в единый культурно-исторический организм, казалось бы, в одночасье пришел конец, когда революционеры-якобинцы учинили свой триумфальный террор.

Несмотря на то, что диктатура якобинцев продлилась всего 5 лет, Франция после нее была уже совсем другим государством. Директория, пришедшая к власти в 1794 году, и сменивший ее Наполеон, при всей их идеологической солидарности с якобинскими мясниками, действовали гораздо мягче и во многом вернули Франции её былой престиж — что, вопреки мнению многих, было не столько следствием гениальности Бонапарта, сколько вполне естественной исторической инерцией. Ведь встать во главе государства, веками слывшего вторым (а то и первым!) по мощи и влиянию в мире, имея в запасе внушительный политический капитал, кое-какие военные дарования и почти неограниченный кредит доверия, и при этом не вернуть ему давнюю славу — это, согласитесь, довольно сложно. Чтобы поступить противоположным образом, нужно быть либо сознательным врагом своего отечества, либо полной бездарностью. Энергичный и честолюбивый Наполеон, до неприличия переоцененный литераторами и историками, бездарностью и врагом государства все-таки не являлся.

Тем не менее эпоха террора заставила многих французов, в основном высокого происхождения, искать убежища за границей, и ни относительная мягкость Директории, ни попытки Наполеона примирить дворян с буржуазией и революционной беднотой не исправили ситуацию. Великая французская революция стала фактически первым идеологическим переворотом в европейской истории, она же породила первую «белую эмиграцию» и вооруженную контрреволюцию. Пока деятели искусства, чиновники и представители духовенства покидали впавшую в безумие родину, воинственные аристократы-роялисты сражались против взбунтовавшейся черни и республиканских карателей. Самые принципиальные из них пали смертью героев в Вандее и на полях Бретани, ну а наиболее сообразительные, поняв, что война на родных землях проиграна, покинули Францию и продолжили бороться из-за рубежа. Тогда и возник феномен под названием Armée des Émigrés — многочисленные вооруженные формирования, набранные из эмигрантов-роялистов и состоящие на службе иностранных государств.

Демагогия левых на тему «предательства» солдат эмигрантских армий, ставшая своего рода историографической традицией (особенно у нас), появилась, правда, несколько позже — в 1820-е годы, под конец реставрации Бурбонов, когда стабильная жизнь вновь приелась темпераментным и уже изрядно развращенным французам, и грянул пожар Июльской революции. Писатель Виктор Гюго, питавший выраженную слабость к преступникам, революционерам и прочим асоциальным типам, считал, что «невозможно быть героем, сражаясь против отечества». Эти слова парижского интеллигента, никогда не видевшего якобинских политических чисток и, по всей видимости, даже о них не читавшего, стали своего рода девизом той части левой интеллигенции, которая привыкла заниматься историческими изысканиями, с видимым удовольствием рефлексируя на морально-этические темы. У французских роялистов, решительно не считавших новообразованную республику своим отечеством, на рефлексию времени не было — они собирали собственные армии, сражались и умирали. И в конце концов победили — во многом благодаря нашей Империи.

Свою лепту в общую победу внес Луи-Жозеф де Бурбон-Конде — французский принц крови, друг Суворова и Павла I, Великий приор Мальтийского ордена и убежденный монархист, создавший в составе российской армии целый эмигрантский корпус, названный, как и полагается, в честь самого себя.

Роялисты на Рейне

Род Конде был побочной ветвью династии Бурбонов, восседавшей на престоле Франции, и родословная с самого начала обрекала Луи-Жозефа на славу и влияние. Его предками были Робер де Клермон, шестой сын Людовика IX Святого, и Великий Конде — прославленный военачальник XVII века. Военные таланты предков передались по наследству юному принцу, и в июле 1762 года в возрасте 26 лет он одерживает блистательные победы при Груммингене и Йоханнесберге, обратив в бегство Фердинанда Брауншвейгского. Семилетняя война возвысила многих честолюбивых юношей из знатных семей, и Луи-Жозеф был одним из них.

pka1

В послевоенное время молодой военачальник занимался тем, чем обычно занимаются люди его круга: льстил, интриговал, крутил романы — в общем, боролся за место под солнцем при дворе, используя разнообразные этические уловки. Женился на юной красавице Шарлотте де Роан, приходившейся дочерью одному из приближенных Людовика XV и внучкой герцогу Бульонскому. Женил сына на представительнице Орлеанского дома, скрепив воедино две младшие ветви правящей династии, рано овдовев — вступил в брак повторно, на сей раз женившись на принцессе Монако. Слыл одновременно покровителем искусств, либералом, дебоширом и нонконформистом. Время от времени принц-бунтарь попадал в скандальные ситуации — например, в 1771 году, публично обругав одобренную королем реформу одного из местных парламентов, за что был даже временно выслан из страны. Скандальная репутация не помешала ему, однако, пробыть некоторое время главным распорядителем королевского двора и даже добиться должности губернатора Бургундии. Гостеприимство главы дома Конде тоже было хорошо известно, и именно он в 1782-м чествовал в своей резиденции в Шантильи Великого князя Павла Петровича, будущего императора России.

В 1787 году, когда министр финансов Шарль Калонн предложил обложить налогом аристократию и духовенство, Луи-Жозеф, которому уже стукнуло за 50, не на шутку всполошился. Политическое чутье, обострённое многолетними придворными интригами, подсказывало наступление тяжких времен: революционные тучи сгущаются над отечеством, а слабохарактерный король, идущий на поводу у радикально настроенного третьего сословия, ведет свое королевство к неминуемому краху. Тогда же принц, как это принято у порядочных людей, молниеносно трансформировался из либерала в консерватора, принявшись всячески защищать многовековые привилегии и неограниченную власть монарха.

17 июля 1889 года, когда Бастилия была уже взята и катастрофа казалась неминуемой, глава дома Конде спешно покинул Францию, взяв с собой сына и внука (будущего герцога Энгиенского). Его семья оказалась в числе первых эмигрантов, и многие идейные роялисты расценили поступок принца как свидетельство малодушия.

Спустя год, когда во Франции была насильственно установлена конституционная монархия, находящийся за Рейном Луи-Жозеф издал эпатажный манифест контрреволюции, объявив себя защитником дела всех законных государей Европы и призвав их на «освобождение несчастного монарха», находящегося в заложниках у дорвавшихся до власти горе-реформаторов. В Кобленце принц Конде вместе с сыном начинает набирать боевой отряд, ставший костяком его будущей контрреволюционной армии. Поскольку король был все еще жив, а якобинский террор пока не начался, роялистская эмиграция еще не имела массового характера, и с кадрами дело обстояло туго — пришлось нанимать немецкую пехоту, выплачивая ей жалование из собственных сбережений. Кроме того, в 1791-м была создана отдельная рота для волонтеров из Эльзаса, Лотарингии и Франш-Конте, ставшая лучшим наемным соединением всего легиона Конде. Командовал ей бывший полковник Туренского пехотного полка Бонифас-Андре-Луи де Рикетти, виконт де Мирабо, прозванный за излишнюю упитанность и любовь к спиртному «Мирабо-бочка».

Поначалу молодая армия выглядела совершенно нелепо: неотесанные немецкие наемники под руководством французских дворян, одна половина которых еще пороху не нюхала, а вторая уже стояла одной ногой в могиле. Ф. Р. де Шатобриан вспоминал:

«Армия обычно состоит из солдат примерно одинакового возраста, одного роста и сходной силы. Наша была совсем иной, беспорядочным объединением людей зрелых, стариков и спустившихся с голубятни детей… Отец служил рядом с сыном, тесть — с зятем, дядя — с племянником, брат — с братом, кузен — с кузеном. В этом ополчении, каким бы смешным оно ни казалось, было нечто трогательное и достойное уважения, поскольку люди руководствовались искренними убеждениями».

Своим знаменем бойцы избрали белое полотно с золотыми лилиями — флаг дома Бурбонов — такую повязку каждый из них носил на левой руке.

 

pka2

Манифест контрреволюции и умелая работа в вербовочных пунктах немецких княжеств вскоре возымели должный эффект: к концу июля 1792 года в «армии принцев» числилось уже 5600 человек, почти половина из которых принадлежала к аристократии. Эмиграция постепенно приобретала все больший и больший размах, и корпус Конде пополнялся новыми добровольцами, превращаясь в настоящую карманную армию. Первое боевое крещение «кондейцы» получили уже в августе, действуя на берегах Рейна в составе австрийского наблюдательного корпуса князя Эстерхази совместно с другими эмигрантскими соединениями. Но личный бюджет армии, подпитываемый взносами самих же бойцов, стремительно истощался.

В один прекрасный момент Луи-Жозефу стало очевидно, что подобное формирование не может финансировать само себя и остро нуждается в поддержке извне. На общем собрании руководящих чинов корпуса было принято решение перейти на службу к одной из стран антифранцузской коалиции, дабы наводить порядок на родной земле совместно с европейскими союзниками.

Многие единомышленники «кондейцев» тогда служили в частях Британской армии и в свое время даже участвовали в высадке англичан на Киберон, но патриотичный принц не желал связываться с традиционными врагами французского государства. В конце 1792 года ему нанес визит сам Арман де Ришелье, привезший с собой щедрый дар от русского двора. Он же вручил принцу послание от Екатерины Великой, горячо поддерживавшей роялистское движение и предложившей эмигрантам создать на территории Новороссии собственное колониальное поселение. Разумеется, идейных монархистов, готовых пасть с оружием в руках за дело Людовика XVI, подобное предложение, мягко говоря, несколько разочаровало и даже унизило. «Мы были потрясены, — писал граф де Ромен, офицер корпуса, — мы предполагали лучше умереть и хотели быть убитыми во Франции, нежели принять подобное предложение».

Тем временем в родной стране происходили совершенно невообразимые вещи: 10 декабря 1792 года король был осужден революционным Конвентом. Законного владыку французского престола признали «врагом» и «узурпатором» и позже, в конце января, обезглавили на центральной площади Парижа на глазах у тысяч горожан. Унизительная смерть монарха была воспринята эмиграцией как личная трагедия, а золотые лилии на нарукавных повязках кондейцев сменились чёрными.

pka3

Казнь Людовика XVI на полотне Георга Генриха Зивекинга, якобинца из Гамбурга. После столь позорного события немецкий художник, как и многие другие поклонники Робеспьера, немедленно пересмотрел свои политические взгляды

Январская трагедия не оставила Луи-Жозефу времени на размышления, и в том же месяце он принял решение перейти в подчинение австрийского генштаба, с которым уже имел дело во время операций на Рейне. Начиная с марта 1793 года комбатанты «армии принцев» перешли на содержание Венского двора.

Между Веной и Лондоном

Пребывание кондейских легионеров на австрийской службе началось многообещающе: император Франц II лично пожаловал принцу звание фельдмаршала-лейтенанта, его сыну, герцогу Бурбонскому — генерал-майора, а из самого эмигрантского войска была сформирована отдельная дивизия в составе Верхнерейнской армии.

pka4

Новообразованная дивизия с переменным успехом участвовала во всех австрийских походах против Республики. Но вскоре вскрылась ее хроническая проблема: недостаток профессиональной пехоты. Поскольку численность дворян в дивизии к тому моменту уже перевалила за три тысячи, роль простых рядовых, наравне с немецкими наемниками, были вынуждены исполнять аристократы, носившие во французском королевстве чин младших офицеров. Ротами здесь командовали бывшие генералы, взводами — полковники, среди которых были даже кавалеры ордена Святого Людовика.

Бывшие офицеры самоотверженно смирились со своей незавидной ролью. Но в элитных военных академиях их обучали командовать подразделениями, а не стоять под мушкетами наравне с наемниками-простолюдинами. Вот что писал о них сам принц Конде:

«Что вы хотите, это не солдаты, а офицеры без солдат. Они были храбрыми офицерами и имей я с ними 30000 солдат, мы бы делали чудеса. Знаю, что при всех обстоятельствах я всегда могу на них рассчитывать, они сберегли свою честь».

Луи-Жозефу необходимо было подкрепление из числа рядовых, которое требовало дополнительных денег. Дополнительных денег у австрийского кабинета не было, равно как и у самого принца. Тогда было решено все-таки обратиться за помощью к ненавистным англичанам, и 1 июня 1795 года Лондон согласился ежемесячно выделять кондейцам солидные по тем временам суммы. Британский капитал позволил французам пополнить свое войско за счет все тех же наемников — жителей Майнца, Маннхейма и Швейцарских кантонов — и довести численность отряда до 10000. Всего лишь треть того числа, о котором мечтал Конде — но почти в два раза больше, чем было изначально.

Помимо родственников самого Луи-Жозефа, к 1795 году в дивизии числились представители многих знатнейших родов Старого Режима — де Ришелье, де Блакас, Шатобриан, де Ланжерон, де Бональд и т. д. Многие из них впоследствии сделали блестящую карьеру в период Реставрации. Авангардом командовал повзрослевший внук принца — печально известный герцог Энгиенский.

Но чем дольше длилась война против республиканцев, тем очевиднее для всех становилась несостоятельность австрийской армии. Габсбурги, ослепленные восходящей звездой генерала Бонапарта, 18 апреля 1797 года заключили Деобенское перемирье с Французской республикой, и 24 числа оно распространилось и на Рейнские княжества, а в октябре в Кампоформио был заключен мир, положивший конец Первой антифранцузской коалиции. Пруссия вышла из войны еще за два года до этого, и единственным ощутимым препятствием для революционной заразы оставалась лишь Великобритания. Но сухопутная армия англичан была не столь многочисленной, и в эмигрантском корпусе они явно больше не нуждались — равно как и официальная Вена. Принцу Конде, армия которого к тому моменту насчитывала уже 13000 закаленных бойцов, пришлось спешно искать себе новых покровителей. Летом 1797-го в Брейсгау, еще до заключения мира в Кампформио, он завязал переписку с Павлом I, которого знал со времен светских посиделок в Шантильи в 1782 году, и попросил русского императора взять легион роялистов на попечение. За кондейцев замолвил словечко Людовик XVIII — находившийся тогда в России наследник французского престола — и Павел, недолго думая, ответил согласием. Так началась новая глава в истории армии Конде.

Все дороги ведут в Петербург

Российская Империя стала неформальным центром контрреволюции еще при Екатерине II, распахнув перед эмиграцией двери с самого начала французской Катастрофы. Подданными русской короны тогда были Арман де Ришелье, Людовик де Ланжерон, маркиз де Кастельно и многие другие выдающиеся французы, укрывшиеся от революционной смуты и добившиеся определенного успеха на новой родине. По воцарении Павла консервативный характер русской монархии обрел ярко выраженную политическую форму, став чем-то вроде национальной идеи: в Митаве укрыли Людовика XVIII, принцесса Тереза, дочь гильотинированного короля, была почетно принята в Санкт-Петербурге, ну а все дипломатические и пропагандистские ресурсы были брошены на борьбу с идеологией якобинства, расползавшейся по Европе подобно чуме.

Решение Павла о принятии корпуса Конде на русскую службу, на что в свое время не решилась даже Екатерина, рассматривалось советскими историками как еще одно свидетельство «реакционного» характера его власти. Сам император писал своему послу в Вене графу Разумовскому:

«По сродному Нам великодушию, не могли Мы не внять прошению Принца, о принятии войск, под командованием его состоящих, в Нашу службу и вследствии того решились Мы дать убежище сим людям, жертвовавшим собою в верности к законному Государю».

pka-pbanner

Приобретите подписку, чтобы продолжить чтение

Месяц неограниченного доступа ко всем статьям на «Спутнике», включая наши великолепные премиум-материалы всего за 290 рублей! Премиум-подписчикам нужно щелкнуть по Already purchased? и ввести свой пароль.

Если у вас возникли вопросы по подписке или вы хотите ПОДПИСАТЬСЯ БЕЗ КРЕДИТНОЙ КАРТЫ, то отправьте нам письмо на [email protected]